Пани атаман

Я сидела у компа, когда в комнату буквально влетел мой муж и резко бросил: «собирайся, ты уезжаешь» . Он стал выхватывать вещи из шкафа, кидая их в сумку.
— Может, объяснишь, что на этот раз? — спросила я, глядя на сумку 
Мы уже спасались от безумной толпы, направляемой рукою градоначальника — требующей сжечь меня живьём. Потом отбивали дом от «борцов» с Правым Сектором, потом… опять, как говорится, двадцать пять. Реакция супруга говорила только об этом: либо кто-то написал донос, либо обозвал «правым сектором» , либо…

Я уже понимала, что феодализация города старой\новой властью будет проходить под девизом «город для своих» . И чем вооруженнее местный феодал, тем меньше шансов у нас на выживание.

С самого начала, слушая выступления местных бюрократов, у меня возникло чувство, что они поддерживают войну с единственной целью, окончательно феодализировать подконтрольную им часть земной суши — , конкретного города. Создать безопасную для себя территорию, охраняемую зомбо-армией, доведенных до безумия людей, нафаршированных иллюзорными фобиями. И грабить, грабить, грабить. Ими развешивались ярлыки на неугодных или неугодное. Перед всегда готовыми на подвиг «гречкоклюями»  ставились задачи сохранения власти для власти.

Местные чинуши, местечковый бюрократическо-олигархический бомонд, большинство правоохранителей и служители Фемиды жутко боялись  «люстрации». Так боялись, что хоть к бабке веди от перепуга отливать. Истерия в среде обитания власть придержащих была конкретная. Ещё бы! Там, на Майдане, золотой унитаз у вождя вырвали. А что сделают здесь, с ненавистным ефремовско-ахметовским кланом, страшно было представить.

Луганско-Донецкие казнокрады заметались. Земля обетованная предательски дрожала, уходя из-под ног в направлении свободы и демократии.

Все их действия по русифицированию Луганщины сводились к одному, сохранить своё влияние в распиле бюджетных средств и избежать люстрации любой ценой.  «Русский мир» подвернулся как нельзя кстати. Если бы подвернулся китайский, корейский или якуто-бурятский мир, то местечковый бомонд точно так же был бы преисполнен обожания, лишь бы ему не люстрировали доступ к неиссякаемому бюджетному потоку.

Ещё в апреле месяце я жестко обозвала происходящее феодализацией Донбасса. Сейчас, глядя на расплодившиеся уездные губернии, казачьи станицы и отжатые города, понимаю, что пророчески была права.

С первых митингов политического противостояния враги были пересчитаны и информационно обезврежены. В городе сохранялась «любящая меня» местная власть. Она избавлялась от неугодных ей людей руками ополчения.

Война до войны

С 2004 года я занималась правозащитной работой, разъясняла людям их права, а чиновникам их обязанности: требовала публичности в освоении бюджетных средств, заставляла предприятия вкладывать деньги в экологическую безопасность города. Это был мой фронт, моя война. Война до войны. Мой внутренний Майдан, если хотите.

Конечно, та война была без оружия, комендатур, миномётов и ГРАДов, русских защитников и казаков, но она была не менее жёсткая и требовала сосредоточенности. Именно тот довоенный опыт помог мне в зоне сумрака «руського мира» — в зоне предательства, в зоне АТО…

Мною в ту войну до войны много хорошего было сделано для людей и много плохого для чиновников. В ополчении были люди заблудившиеся, зараженные правосекофобией — обычные люди, переживающие за город. Это меня и спасало. Ополченцы вспоминали о моей работе лишь хорошее. А бомонд с автоматами не бегал.

Глядя на утрамбовывающего вещи супруга, моё военизированное самолюбие самодовольно потирало руки: «Неужели опять?!»

— Пойди и посмотри новости — резко бросил Сергей, не переставая паковать сумку.
— Мама — раздалось из зала — быстрее, началось.
Голос дочери был расстроенным, и я побежала к телевизору. Там шли новости. На экране грустный камуфляжный человек без имени и лица, закрытый шапочкой «балаклава», рассказывал бойцам «Айдара» о том, как он, ополченец, был вынужден воевать с Национальной гвардией. Забалаклавленный, голосом раскаявшегося грешника, набубнивал о том, что не хотел воевать с Украиной, но его насильственно заставили взять в руки оружие.

— Я не мог сопротивляться — депрессивным голосом повествовал задержанный «новоросс» — нами управляли страшные и жестокие генералы Всевеликого войска Донского — Козицин, Резников и Гайдей. Но самым страшным среди них был командир армии Юго-Востока — Елена Степная.

Я онемела в дверном проёме, ставя точку в ещё одном периоде моей жизни. Гулко стукнула об пол сумка с вещами.

— Тебя приговорили — сказал муж — Надо уезжать. Тебя зачистят руками Нацгвардии. Понимаешь ты это? — кричал он. Они сами не смогли, так тебя свои же и грохнут.

Я сидела на диване, тупо смотря в пространство. Мыслей в голове не было. О, это прекрасное чувство, когда тебе надо соображать, а не с кем. Мои мысли, резвые скакуны, сиганули в разные стороны, оставив меня один на один с радостным журналистом, повествующим обо мне с голубого экрана.
— Так — сказала я — без паники. Надо думать.

Я посмотрела все новостные каналы. Этот сюжет крутили , как говорят, без перерыва на обед. Выступающий после новостей мэр, был похож на распустившийся пион: широк лицом, обилен складками щёк счастливо-пунцового оттенка.
— Вот, есть в нашем городе люди, которые якобы и так, и якобы не некоторые, а вот всё потому, что они хотят захватить власть, которая по праву принадлежит нам, в том смысле, что нас выбрал народ. Но, думаю, народ сделает свою оценку — наконец-то закончил мэр, вытирая пот.

На десятом просмотре сюжета я поймала себя на мысли, что камуфляжный говорит обо мне лишь после толчка в спину. Он  забыл назвать меня в предложенном ему к озвучиванию списке.
Хорошо режиссированный заказ, это понятно. Но делать–то что? — думала я.

Кто? Зачем? Почему? Кому это нужно? – тысяча вопросов в голове оставались без ответа. Я налила кофе, мысли не вернулись. Предатели -пожурила я убежавшие мысли — хотите вы или нет, а будем думать.

К концу второй чашки, мысли обречённо вернулись в голову.
Так-то — встретила я их — марш за работу! Тут вам не хухры–мухры, тут голова командира армии!

Первым показал новость ахметовский канал -размышляла я — значит или мэр, или Коваль (экс-генеральный ДТЭКа, на тот момент нардеп, принимающий участие во всех руських митингах), или сам ДТЭК. Других вариантов нет. Ополчение туда дойти не могло, у казаков с телеканалами Украины вряд ли сложились родственные отношения, а вот ДТЭК мог.

Слишком много выявлено «помощи» местных менеджеров ДТЭКа в формирования городского ополчения, организации «руськой весны» плавно перетекшей в холодное «руськое лето».

Я пыталась быть спокойной, удерживая в равновесии мир вокруг себя, не давая близким шанса на панику. Зазвонивший телефон мягко подчеркнул пикантность ситуации:

— Будь ты проклята, дрянь! — сообщил мне трубка, голосом хорошего знакомого.
— Ленка, я всегда знала, что ты наша! Почему же ты скрывала? Мы так гордимся тобой! А мой тоже ведь у тебя, ты там присматривай за ним, задания давай полегше, ладно? — звенел в трубке голос другой подруги.

Я хладнокровно отвечала на звонки и СМСки, отмечая проклинающих меня «своих» и благодаривших «чужих» .
Как быстро всё стало на свои места — и не надо выспрашивать, думать, оценивать. Раз, и все в своих ячейках заняли свои места, как по-команде. На «своих» и «чужих» — рассчитайсь! Ать-два — ехидничало сознание.

То же творилось и в интернете. За два часа после просмотра новостей, количество друзей в ФБ уменьшилось втрое.
Я тупо отписывалась на гневные письма, не понимая, что мне делать дальше. Заснуть не смогла. После звонка «сталкера» стало понятно, бежать некуда.

— Сиди дома и никуда. Поняла? Пока не разберемся — ты в списках на зачистку: и там и там. Блин, Ленка, ну только ты могла так встрять -возмущенно сообщил член сопротивления — Мы, конечно, не верим, но чтобы мы тебя нигде не видели.

«Там» и «там» обозначало, что я нахожусь в списках врагов Украины и в списках врагов Новороссии. Как-то так.

Я так и просидела до утра за компом, тупо глядя то на повтор новостей и на исчезающий список друзей единомышленников.
Утром я навела марафет, одела чёрную, в красные маки, вышиванку.
Красота неописуемая- похвалила я отражение — цьом, и жди меня тут, я обязательно вернусь — дала себе установку.

Муж знал, что удерживать меня в порыве принятых решений — бессмысленное дело, поэтому мы поехали в город вместе.
Я закрываю глаза, чтобы ещё раз мой внутренний егозёнок смог испытать то удивительное чувство величественного великолепия, с которым я шла по городу. Да, это самолюбование и эгоизм! А шо, как говорят у нас, у девочек.

Я прожила то, что описывается в литературе избитой заезженной фразой «мужики штабелями укладываются». Да, это так. Ведь по городу в праздничной чёрно-красной вышиванке с гордо поднятой головой шёл жестокий и циничный командир армии Юго-Востока.

Я улыбалась всем, кто плюнул мне в лицо и спину, и ставила виртуальный крестик около тех, кто отдал мне честь. Я была счастлива. Плюнувших в меня было больше, намного больше, что противоречило статистическим данным о горожанах, якобы поддерживающих «руський мир». Мой город не стоял в очереди за бесплатным «русским пряником» .

Вот весь ураган поглотивших меня ощущений и испытанной мною психологической бури: меня штормило от «будь проклята» и «мы гордимся», «это она», «как она могла», «вот молодец, хоть одна баба мужиками командовать будет» . Я, как рябиновая ветка, сгибалась, стягиваемая в тетиву, и распрямлялась, выстреливая взглядом.
У меня уже были проблемы с комендатурой и набегающей в город властью. Но, так как она долго не задерживалась, то и проблемы уходили, растворяясь в пыле БТРов, выезжающих из города.

Я забежала к куму. Он не скрывал своего отношения ко мне, надписями в ФБ — был ярым критиком и противником моего скептического настроения в отношении тех, кто, грабя город, обещал построить «наш новый мир».
Они забирают у богатых — твердил он, оправдывая очередной отжим бизнеса.
— Когда же они начнут отдавать бедным? — вопрошала я улыбаясь.

Так мы и существовали. И тут, оп. Он меня критиковал, сдавал, на допросы вызывал, называл нациком и укром. А я, раз — и командир армии Юго-Востока. Вот это попадалово!
Он поддерживающее и многозначительно улыбался, попытался сделать комплимент, но так и не смог выдавить из себя что-то галантное:  заблудился в словах и остановился на коротком «ну ты даешь».
А я улыбалась. Всем. Своим и чужим. А что мне оставалось делать? Играть! Жить! Бороться!

Зазвонил телефон. Председатель ОИК, бывший опер ОБЭПовец, с которым когда-то методично трепали нервы чинуш, сообщил, что помещение захвачено членами ополчения, выборы отменяются и, помолчав, спросил:

— Лен, ты новости смотрела?
— Да — просто ответила я.
— Уезжай — попросил он — дело дрянь, похоже, нас всех слили.
— Я в городе — ответила я, сейчас зайду.

Решения как-то сами принимались, спонтанно. Я знала город. Знала людей в ополчении. И я пошла в ОИК. Вернее, я пошла в штаб «народной самообороны» города. А куда ещё идти командиру армии Юго-Востока, циничному и беспощадному? В Ад!

У нас потрясающе изобретательная городская власть. С юмором и дальновидным прицелом. Поэтому комната ОИК и штаб ополчения были дверь в дверь на одном этаже центрального городского ДК, видимо для удобства надзора или захвата.

Проигнорировав стоящих у дверей уже опечатанной ОИК своих знакомых, я зашла в штаб ополчения. Процокав каблучками до пустующего кресла командора я плюхнулась в него, грозно глянув на присутствующих.

Тогда ещё ополчение состояло в основном из мужиков, работяг-шахтёров, которым было внушено задание защиты города и рабочих мест от правосеков. Они только на 10% имели оружие и камуфляж. Возможно поэтому, находившиеся в штабе люди, были в шортах, майках, камуфляжном охотничье-рыболовецком обмундировании, костюмах и джинсах. Возле сейфа лежали пять автоматов и два ПЗРК.

— Какая сволочь сняла компьютера в ОИК? — устало спросила я.
— А шо? — поинтересовался развалившийся на двух стульях и потягивающий пиво парень. Он был в шортах и яркой майке, больше подходящей для пляжа или местного клуба, чем для охраны правопорядка и борьбы за «русский мир».
— Ты шо мне, б…ть указывать тут будешь? — он нервно дернулся, с его ноги упал шлёпок, именуемый вьетнамкой. Блюмц! — стукнулся шлёпок о кафельную плитку на полу.

Я молча глянула в его сторону и перевела взгляд на мужиков. Они меня узнали и, судя по взглядам, дублирующим мозговой штурм, всё же сопоставили и объединили мой довоенный образ с сегодняшнедневным.

— Закрой рот, это Елена Степная, командир армии Юго-Востока, вчера по телику объявляли — рыкнули они в его сторону, и, выпрямившись, приняли военно-боевую форму спины.

— Здравия желаем, товарищ командир!
— О, бля! — выдал, уронив бутылку ярко-маечный, вскочив со стульев -офигеть, бля.

— Пункт первый — всё так же устало сказала я — возвращаем компы на место, наводим порядок в ОИК, помогаем тамошним барышням и если ещё раз, без командования самовольничаем, то ваши яйца будут висеть на разных берёзах. Одно на той стороне площади, другое на этой. За маты и курево в помещении, наряд вне очереди — зыркнула я на ярко-маечного -вымыть пол, вымыть пепельницы и подмести холл.
— Так точно, товарищ командир — рявкнули подчиненные, засуетились и пнули ярко-маечного — щас!

Через пару минут ошалевшие девчата из ОИК принимали назад оргтехнику, и в полуобморочном состоянии давали указания ополченцам, куда развешивать сорванные ими же плакаты с предвыборной агитацией. Члены «народной самооброны» бережливо разглаживали на стенах плакаты с фотографиями Юлии Тимошенко и Петра Порошенко, жалуясь членам ОИК:

— Та эта спуску не дасть, зверь, а не баба, она мэра так гоняла, за ным три раза СБУ из Киева приезжало, а он, сука, гроши ж отдал и всё, чист. Ну, ничего, щас мы олигархов выбьем, порядок наведём — обещали они  девчатам из ОИК, кивая на предвыборную агитацию — мордоворотов этих разкулачим, награбленное вернём, и ничё шо баба командир, оно всегда баба должна руководить. Так лучше ж будет и похозяйственнее?! — то ли утверждали, то ли спрашивали они сами у себя.

Так я стала командиром армии Юго-Востока, циничным и беспощадным

Директор ДК на второй день моего руководства ополчением пожал мне руку и подарил сорванные возле ДК розы. Дворец культуры просто блестел. Окна пропускали солнечный свет, отражали голубые небеса и пускали солнечные зайчики по стенам.

Ни в холле, ни в округе расположения штаба не было ни одного окурка, что там окурка, сигаретного дыма не было слышно, так как мужики бегали курить в кусты за ДК, а потом долго нюхали друг друга «не воняе табаком, не», чтобы избежать моего прищуренного взгляда и нагоняя.

Мужики, правда, долго переживали, как меня правильно величать. «Товарищ командир» веяло совком и революцией, а в штаб пришла телефонограмма, что ополчение города, оно же «народная самооборона» переходит в подчинение казакам Всевеликого войска Донского.

Мужики решили, что будут меня величать пани атаман. И вежливо и сурьёзно, — сказали они.

На планёрках, вернее совещаниях штаба ополчения было многолюдно.

Мы строили планы, как будет развиваться город и область, я рассказывала о своей великой утопии превращения шахт в сельскохозяйственные плантации, вызывая бурные овации и поддержку. Мы обсуждали незаконность приватизации 90-х и аферу с концессией наших угольных предприятий, размышляли на тему патриотизма и обсуждали важность вливания западных инвестиций в реконструкцию угольной отрасли.

На столе лежали законы, кодексы, а комментированный Закон Украины «О местном самоуправлении» был нарасхват. Люди открывали для себя мир — новый, современный, законный.

Оказывается, все хотели его построить, оказывается, механизмы «настроек» были не в захвате власти, создании новой страны, переподчинении России, а в исполнении уже принятых законов. За это время никто ни разу не вспомнил о правом секторе или украх. Все просто любили город, ненавидели чиновников, хотели справедливости.

Я уводила людей от войны. И видела, что она им не нужна. Им нужны были социальные и законодательные изменения, развитие города и шахт, создание рабочих мест и возможность трудоустройства их детей. В наших разговорах не было войны, не было России, Новороссии. Был мир, Украина. Были мечты, каким будет современный Донбасс.

Мы запланировали выступление нашего «Надвечир,я» и «УКРОПа» , придумали, как будут проходить собрания общественности и формирование городского общественного совета. Люди уже не вспоминали о том, кто вывел их под триколорные знамёна, снова ругали власть и олигархов. Более того, и триколоров в городе не было. Были флаги города. В холле ДК, правда, в середине зала, стоял флаг Украины.

Стихли разговоры о нациках, органах, хунте. В интернете читали не о зверствах, а о Майдане — спорили, доказывали и… соглашались. Хотя нет, о правом секторе вспомнили…

Когда весной 2014 года чиновники раскачивали в городе ситуацию и словно мартовские коты выводили на митингах серенады «руському миру» у них ничего не получалось. Шахтёры упорно не хотели в Россию, а митинги перерастали в обсуждения местных проблем, качество дорог и заканчивались критикой местной власти.

В 90-е, когда в городе закрывались шахты , по полгода и больше не платили зарплаты, люди ели картофельные очистки и варили комбикорм вместо каши, единственным местом, где можно было, трудоустроится, были шахты Гуково. Туда и переходили целыми бригадами, участками. Оттуда и принесли в город въевшуюся в кожу угольной пылью ненависть к русским.

Нашим шахтёрам платили меньше, чем россиянам, при большей нагрузке. Салоеды, хохлы, бульбосады — так называли русские наших степняков-шатёров.

А вот когда наши шахты пошли на развитие, увеличили угледобычу, то в Гуково шахты закрылись по причине нерентабельности. Очень глубокие пласты, обводнённость, жара, долгая доставка к рабочему месту — делали уголь «золотым» , и Россия сделала выбор в пользу Кузбасса. Поэтому шахтёры сдержанно говорили о любви России к Донбассу:

— Нафиг мы им нужны. Они свои шахты угробили, мы-то им зачем. Развод народа, однозначно, там шахтёрского закона по пенсиям нет, регресс меньше — делали шахтёры выбор в пользу украинского законодательства.

Бунт шахтёров, анонсированный Ефремово-Януковичевским кланом, срывался. Тогда применили старую технологию «наших бьют» . Был пущен слух, что в город приехали правосеки и заминировали памятник Ленину. Все кинулись его спасать.

Действительно у памятника толпилась грязная и подвыпившая компания, потягивающая водку прямо из горла и писающая на гранитное подножье Ильича. Так могли вести себя только правосеки, решили шахтёры, и, не спрашивая у приезжих  политических лозунгов, родства и назначения, просто молча вломили.

Город долго и радостно гудел «выгнали правосеков» , «вломили» , «пусть знают наших» , «показали, как лава садится»… а переехавшие в Ровеньки донские казаки, принятые свердловчанами за членов Правого сектора, долго боялись заезжать в наш город, называя его реально правосековским.
Вспомнив это недоразумение, народ окрестил русских казаков «понаехавшей пьянью» и признал, что Правого Сектора он за три месяца войны так и не видели, хотя все же подозревал и боялся…

Елена Степная: Зарисовки из зоны АТО

ЧИТАЙТЕ: Любите свою землю, даже, когда война
Война! Будет война!
 Как развивался мятеж в моём городе
Я сховаю тебе
http://positiff.molodostivivat.ru/
http://positiff.molodostivivat.ru/category/almanax
http://positiff.molodostivivat.ru/category/ya-vas-tozhe-lyublyu