Заробитчаны и Марудзи

Самая лютая Сечь в Японии была в Сацуме

— Саке пьёшь? – грозно вопрошал страшным японским голосом сацумский тайсей у новобранца. Тот в верёвочных сандалиях и коническом соломенном брыле пришёл записываться в сечевики.

— Пью — скромно отвечал рекрут.
— В Будду веруешь?
— Верую.
— А ну перебуддись!
— Вот тебе истинный будда.
— А фильмы Такеши Китано смотрел?
— В жопу не даю – отвечал внезапно решительно новобранец. – Но сам могу.
— Ну, тогда ступай в тайгун, сам знаешь в какой — сказал довольный тайсей, и поставил чёрной тушью галочку в документе на рисовой бумаге.
***
— Мар-руд-зи!..
От счастья сьозы рьёт,
На Фудзи! Душа её уйдёт!
Тап-тап-тап, из черных граз Марудзи
Капают, капают, капают сьозы на яри!

Дотанцевав, самураи расселись на циновках, вытирая со лбов пот рукавами, и дожидаясь, пока мелко семенящие лоли в кимоно с хтыво красным нижним бельём разольют им саке.

— Нихуево! – сказал бендера Остап Тарасович. – От это вы даёте. Чисто гопак!
— Научились, пока вас пожыдались — ответил хозяин усадьбы, дайме Танака-сан.
— Дожыдались – вежливо поправил жыд Янкель. – Только не говорите «ожыдали». Ожыдать – это долго и дорого.

— Простите — извинился Танака-сан — ваш жыдобендерский язык очень трудный. Когда я говорю «выбачайте», у меня почему-то появляются ассоциации со снайперской стрельбой. Кстати, насчёт гопака в аэропорту, Остапа-сан. К какому виду боевых искусств он относится?

— Вольная боротьба – сказав добре поддатый бендера. — Греко-Католическая, за волю. Римской диецезии. – От дывысь!

С трудом оторвавшись от циновки, опасно кренясь от саке, пошёл выбрасывать ногами вприсядку.

Лоли засмеялись, прилично прикрыв ладошками рты.

Самураи одобрительно отбивали ритм, грюкая вакиндазями по столу, и заревев вторую гайдзинскую песню, которую они знали.

— Жири у бабудзи два весёых гудзя, один серый, другой берый, как вершина Фудзя!

Услыхав злопакостный москальский напев, бендера споткнулся, упал, под лолячий визг — проломил головой бумажное седзи, заменяющее человеческую стену в японском жилище.

Подергав ногами в житомирских носках (ибо в жилище японца обутыми не ходят), он поднялся, и, сияя рубиновым алкоголическим светом глаз, пошёл вперёд.

Шатаясь, как имперский линкор «Ямато» по шестибальному шторму, ломая одну бумажную переборку за другой, он оставлял за собой обрывистый проход.

Через каждые две стены лабиринта раздавался женский визг. А один раз на бендеру вылетело содержимое ночного горшка.

Затем в противоположном конце дома, за самым последним прорванным седзи, появилась чернота ночи, послышался тяжкий звук падения тела, а затем могучий храп из клумбы с императорскими хризантемами.

В помещении воцарилась тишина.

— Даже самураи охуели — сказал жыд Янкель. – Кажется, это новый интернет-мем. Как вы думаете, Танака-сама?

— А я предупреждал, что саке пьют из чашек, а не из бутылок — заметил дайме Танака. – Знаете, вы в чем-то похожи на русских…

Тишина в помещении не то что воцарилась, а как-то даже обожествилась в Аматерасу.

Жыд что-то написал на подставке для саке и передал хозяину. Танака-сан прочитал, и с каменным лицом перевернул дощечку вверх обратной стороной.

— У вас принято я Японии заключать пари? — спросил жыд.

Танака расслабился, выпустил рукоять вакидзаси и подтянул к себе дощечку для записи, сделав запись на чистой стороне.

— Конечно. На что спорим, Янкель-сан?
— На щелбан.

Прошла ночь.

***
В стране Восходящего Солнца взошло солнце. Самураи сидели по периметру четырёхугольного двора. Танака–сан расположился на подиуме, обмахиваясь веером. Жыд стоял рядом, непринуждённо накручивая пейс на палец.

Из разгромленных дверей, пошатываясь, появился бендера.

— Воды дайте — страшным голосом сказал бендера, — Вода тут е вапще?

Пёстрые лоли метнулись как птицы, и приволокли таз с водой для мытья рук. Бендера гулко всосал его, обливая вышиванку, обернулся на расхуяренный дом, перекрестился слева направо и сделал фейспалм с лязгом. Затем медленно, как башня линкора «Ямато», развернулся к сидящим во дворе самураям.

— Давай сю шаблю свою японську – угрюмо сказал бендера. — Бо в череви пече.

Такана-сану, глядя в Бесконечное Синее Небо, тревожно ответил:

— Я глубоко уважаю ваше решение, Остапа-сан.  — Хотя замечу, что это совершенно излишне. Мы все были нетрезвы, и оскорбления в вашем поступке нет.
— Не пыздякай — хрипло ответил бендера – Шаблю сьо давай. Бо зубамы грызты буду.

Танака-сан, с пониманием, еле заметно кивнул бритой головой. Два хатамото, пустившись бегом, принесли именной клинок работы самого мастера Мурамасы, подтянули свои хакама, опустились на колени, и с поклоном вручили его бендере.

Самураи, сидящие по периметру двора, задержали дыхание. Последний раз европеец совершал сеппуку во времена Торанаги в книге Клавелла. Проебать такое было недопустимо.

— Принести бумагу и тушь? Для последнего хокку, господин Остапа-сама?

— Бамагу и скотч, — сказал бендера. — И плитку. И песок, и цемент. И тилихвона дайте, я щас куму позвоню, он с бригадой из Жашкова подлетит за сутки. Тут перебудовывать тре, нельзя так жить. Що касаглазые черти. Вы ж нормальнии люды. А на той тян, ту шо ниччю прыходыла, я оженюсь, якшо буде на то воля ии шановных батькив.

Затем вырезал уникальной катаной из разрушенной стены ровный прямоугольник от стены до пола.

— Тут всьо нахуй чинить надо. Шо за хата, йобана мать, стен нема, а обои есть. Я паламав, так я й зроблю. Не сцыть, оддам я вам ваши Курилы.

Жыд посмотрел на самурая и еле заметно поклонился. Танака-сан, дайме Сацумы, перевернул сосновую дощечку и прочитал не её обороте хокку, написанное катаканой.

«Стыд моя сила.
Лишь у гайдзинских чертей
Сила в бесстыдстве»

— Да, вы не русские — сказал Танака-сан, снял четырёхугольную шапочку дайме, вытер свою потную лысину и подставил её под щелбан Янкель-сану. — Совсем не русские. Но вот про Курилы не забудьте потом.

Заробитчаны и Марудзи

Автор: gorky_look (Горький Лук)

Герцог Вашкивецький и барон Богуславский

У макак Вечные каникулы

Как украинец отказался от газа и перешёл на мискантус